• Коллектив авторов
 


   Хотя разделение империй на «модерные», «домодерные» или «архаичные» тавтологично и в целом непродуктивно, империи изменялись со временем. По мере того как их соперничество стимулировало технологическое развитие и политические изменения, стратегии и потенциал империй также изменялись. Империи использовали разнообразные репертуары властных технологий, по-разному управляя территориями и народами, по-разному взаимодействуя друг с другом и осуществляя силовую экспансию. Эти репертуары, в свою очередь, могли расширяться либо сокращаться по мере того, как новые идеи, связи и конфликты укрепляли или подрывали имперскую мощь.

   Для нашей аргументации важны несколько ключевых изменений в репертуаре имперской власти. Так, трансформационным фактором огромной важности стал альянс между империей и монотеизмом, заключенный в Риме IV века и Аравии VII века. Он породил идею ограничительной легитимности – один император, одна империя, один Бог. Однако разные силы оспаривали право говорить от имени Бога, что приводило к расколам внутри империй и на уровне межимперского взаимодействия, к крестовым походам и джихаду. Более тысячелетия (а в измененных формах – еще дольше) продолжалась борьба за создание единой мировой империи, основанной на религиозном миропорядке, на пространстве бывшей Римской империи.

   Китайская империя, возникнув примерно в то же время, что и Римская, имела более пластичную сакральную легитимность. Она опиралась на централизованную администрацию, находившуюся под личным контролем императора, на императорские законы и определяла цивилизацию через противостояние с кочевниками. Идея сотворения империи как идеал или как реальность вновь и вновь воплощалась в новых династиях, по мере того как они устанавливали контроль над империей, теряли его и сменялись новыми поколениями императоров, претендующих на божественное происхождение их власти. При этом они использовали властные репертуары своих предшественников.

   На просторах Евразии политическая трансформация зависела от способности кочевников строить империи. Самой впечатляющей из таких трансформаций стала экспансия монголов в XIII веке. Монгольские завоевания способствовали распространению административных практик, включавших религиозный плюрализм, а также военные и коммуникационные технологии, на все покоренные общества и формирующиеся государства. И Османская, и Российская империи обучались мастерству управления государством в монгольский период, синтезировав евразийские, византийские, персидские и другие имперские традиции. Обе империи идентифицировали династии с одной религией, но допускали существование других конфессий в своих пределах. Обе империи сформировали масштабные политии, дожившие – через периоды упадка и процветания – до XX века.

   В то время как в Евразии империи расширялись и соперничали друг с другом, Западная Европа оставалась пространством политической раздробленности и трений. Даже Карл V (с 1520 года – император Священной Римской империи) не мог преодолеть ограничения на свою юрисдикцию над вассальными королевствами и землями магнатов, хотя ему удалось с помощью династических связей объединить под своей властью огромные (пусть и не смежные) территории. Ограничения его власти, обусловленные коллективными правами городских и аристократических элит, усугублялись растущей мощью Османской империи, успешно контролировавшей восточное Средиземноморье и доступ к богатствам Китая и всего Востока. Успех одной империи мог непреднамеренно приводить к взрывообразной трансформации других. Чтобы создать новые торговые пути на Восток, европейские монархи снарядили экспедиции, которые обогнули Африку с юга, напрямую вышли на богатые рынки Южной Азии и бассейна Индийского океана и по ошибке попали в Америку.

   Европейские морские империи XVI–XVII веков не только закрепили место Европы в центре международных торговых коммуникаций, но и способствовали соединению мира новыми связями, которые порой не могли контролироваться империями. Еврейские, арабские, армянские, китайские, индийские торговые диаспоры, массово вывозившие рабов в Америку из Африки; распространение в Африке американских сельскохозяйственных культур (маис, кассава); серебро, добытое в испанском Перу или Мексике, которое, проходя через руки шахтеров-индейцев, отправлялось в Китай, где на него покупали товары, быстро расходившиеся в Европе, – все эти процессы изменяли характер связей между народами, товарами, не говоря уже об их влиянии на мировую политику. Новый Свет и Старый Свет, да и сами океаны – весь мир стал ареной борьбы за европейское господство. В то же время процесс колонизации создавал центры мировой торговли, где население далеко не всегда повиновалось правителям, а стремилось к личному обогащению, территориальной автономии или реализации собственных имперских амбиций. Сети коммуникаций, необходимых для поддержания добычи в колониях, были деструктивным и изменчивым порождением конкуренции между империями за контроль над отдаленными территориями.

   Заморская устремленность европейской империи вызывала различную динамику в Америке и в Азии. Китайская и Османская империя все еще были слишком сильны, так что европейские империи могли лишь «откусывать» от них понемногу. В целом азиатские общества сохраняли ощущение собственной культурной целостности, а их правители, пусть зависимые от заморских метрополий, имели определенные властные полномочия. В этих условиях местные торговые элиты процветали и развивались. Покорение империй Нового Света, особенно ацтеков и инков, было намного более последовательным и решительным. Результатом колонизации Америки стала огромная убыль населения. Длительная европейская колонизация наряду с насильственным вывозом африканских рабов в Америку создала новое общество. Смешение и креолизация оставались элементами этой имперской динамики.

   Около 1800 года успешное плантационное сельское хозяйство британских Карибских островов наряду с промышленной революцией в самой Британии обеспечило Европе экономический прорыв. Западноевропейская империя резко обогнала Азию по экономическому росту. Развитие капитализма в Европе – это, собственно, не история империи как таковой, но столь важное для мобилизации европейских ресурсов процветание сахарных плантаций напрямую зависело от имперских структур, т. е. от того, насколько успешно империи могли охранять сами Карибские острова и морские торговые пути от других империй, а также насколько эффективно они подавляли восстания рабов.

   Империя являлась политическим пространством, а не только пространством экономической эксплуатации. В конце XVIII века под влиянием идей аболиционизма Британская империя начала настолько же тщательно искоренять рабство, насколько в предыдущие века она создавала плантационную экономику. В следующем столетии вокруг колониальных империй велось множество неразрешимых споров: о том, как капитализм соотносится с имперской политикой, об условиях труда в метрополии и колониях, о свободной торговле и протекционизме, о разрешении социальных конфликтов, которые возникали из-за колоссального политического и экономического неравенства в мире.

   В XVIII веке традиционная борьба империй за экономическую власть осложнилась новыми политическими факторами. Французская и британская политическая теория, критически рассмотрев понятие суверенитета и его оснований, выдвинула ряд аргументов за и против империй, а также разные интерпретации идеи естественного права. Теории народного суверенитета, разработанные в рамках империй, вдохновляли антимонархические революции и изменения политической конфигурации власти в Европе и Америке. Они побуждали подданных, даже рабов, требовать гражданских прав.

   Континентальные империи также были частью исторической динамики XIX века. Россия и США создавали свои империи долго, различными путями, открывая возможности для будущего сотрудничества и соперничества. Россия, соединяя западноевропейские технологии с евразийской политической практикой, смогла стать крупной европейской державой, которую боялись в Европе. Она неоднократно вторгалась на территорию своего соперника – Османской империи, продолжая инкорпорацию народов и земель Евразии. США, страна решительных иммигрантов, настаивавших на культурной гомогенности своей цивилизации, радикально исключила из своего политического тела аборигенное население и оспаривала место рабов в собственном политическом сообществе.

   Ни Россия, ни США не выработали самостоятельную политику колониальной империи, которая бы обслуживала «колонии», подчиненные метрополии и зависимые от нее. Вместо этого в США был сделан упор на миф о единстве нации и на конституционный принцип равноправия штатов. Россия использовала гибкую тактику распространения дифференцированных прав на различные группы населения империи, не только на русских, но и на татар, не только на православных, но и на мусульман. Формальным суверенитетом обладал лишь император.

   Сформулированная теоретиками XIX века идея национального сообщества, основанного на характерных чертах этнических групп (общей истории, традициях и языке), была одновременно творческой и деструктивной. Утверждая права наций, политические лидеры бросали вызов империям, но реализовать эти права в Европе, население которой было смешанным, а империи контролировали основные политические ресурсы, было делом крайне непростым. С другой стороны, представление о том, что государство может основываться на нации, представляло удобное орудие для империй, заинтересованных в создании наций на территории соперничающей империи. Полиэтнические и поликонфессиональные Российская, Австро-Венгерская и Османская империи пытались найти способ заставить национальные и религиозные сообщества способствовать укреплению империи. При этом каждой из трех приходилось конкурировать друг с другом, а также с другими империями, прежде всего с Британией и Францией. Европа XIX века была зоной империостроительства (Германия) и ареной кровавых войн между империями – наиболее остро события развивались на Черном море, а чаще всего столкновения происходили на Балканах.

   Экономическое и политическое брожение в Европе XIX века дало повод лидерам империй считать себя орудием прогресса во всем мире. Доводы британских и французских теоретиков об особой моральной миссии их империй предполагали, что эти государства имели особый, высший статус. Образ империи как средоточия доброй воли и цивилизаторского потенциала был далеко не нов и тем более не оригинален. Однако в XIX веке идеологии прогресса развивались на фоне беспрецедентного роста технологического и экономического потенциала Европы, ставшего возможным благодаря имперским накоплениям предшествующих веков. Это дало толчок новым имперским завоеваниям в Африке и Азии и укрепило претензии Европы на глобальное превосходство.

   Тем не менее «новый империализм» Европы оказался эфемерным: стоит только сравнить 70-летнюю колонизацию Африки с 600-летней историей Османской империи. Что бы ни утверждали колонизаторы-европейцы, оставалось неясным, сможет ли колониализм XIX–XX веков предложить такую форму имперского управления, с которой согласились бы как граждане метрополии, так и подданные колоний. Мог ли этот «новый» колониализм решать старую проблему имперского управления, т. е. находить посредников, достаточно заинтересованных в успехе империи, чтобы заставить ее механизмы работать? Самоуверенный империализм конца XIX–XX века не сумел консолидировать мировую систему по принципу разделения на европейские «нации» и неевропейские «зависимые народы». Более того, он поставил под сомнение легитимность и жизнеспособность самой идеи империи.

   Европейские империи втянули свои колонии в кровавые мировые войны XX века, после чего столкнулись с дорогостоящими последствиями заморской империи. Старые проблемы управления империями и конфликтов между ними сохраняли актуальность до середины XX века. Только Вторая мировая война положила конец длительному соревнованию империй за контроль над судьбами Европы. Это произошло после того, как континентальная империя Соединенных Штатов, коммунистическая империя Советского Союза, метрополия, колонии и доминионы Британской империи, остатки разбитой Французской империи и другие союзники разгромили альянс Германской, Японской и Итальянской империй. После войны, побежденные в качестве империй, Германия и Япония возродились уже как национальные государства. Им удалось достичь процветания, поскольку ослабленные европейские державы уже не могли контролировать свои колониальные империи. Но прежде чем окончательно отказаться от колоний, Франция и Британия попытались придать империи новую политическую легитимность и экономическую мощь. Франция экспериментировала, пытаясь наладить конфедеративные отношения со своими колониями, но в итоге вместе с другими европейскими странами создала конфедерацию для себя – Европейский союз.

   Во второй половине XX века основное соперничество развернулось между двумя имперскими проектами – СССР и США. Советский Союз использовал однопартийную систему, чтобы ужесточить контроль за посредниками, одновременно разбрасывая унифицированную коммунистическую паутину над признаваемыми режимом национальными сообществами. США с протестантской импульсивностью пытались следовать «римскому пути» цивилизационной экспансии, дополняя его своеобразным свободно-рыночным империализмом – мощь свободного рынка в сочетании с точечным использованием вооруженных сил. В момент наибольшего триумфа выяснилось, что обе стратегии столкнулись со значительными препятствиями. В последнее время в центре внимания оказались новейшие формы китайской имперской экспансии: не «прозелитствуя» за границей, Китай отправляет туда рабочих и предпринимателей, культивирует тему исторической преемственности с древними династиями, использует партийный надзор для обеспечения лояльности бизнес-элит государству.

   Таким образом, обращение к опыту империй позволяет пересмотреть традиционные категории и хронологии и увидеть преемственность и разрывы в истории суверенной власти. Категории «нация» и «колония» в этой перспективе предстают не как полярные противоположности, но как исторически взаимосвязанные и взаимно перекрывающиеся феномены. Сказанное не уменьшает принципиальную значимость идей нации и национализма для истории двух последних веков, но делает их менее универсальными и указывает на имперский контекст национальной мобилизации. Неправильно думать, что крупнейшие державы XVIII века – прежде всего Британия и Франция – внезапно перестали сознавать себя империями, начали воспринимать себя как национальные государства, потом решили собрать колонии ради славы и выгоды нации, а в конце осознали неадекватность продвижения принципа национального самоопределения, притом что в этом праве отказывают колониям. На деле имперское воображение успешно дожило до XX века, влияя на представления сильных мира сего о политической жизни и формах ее организации. Мелким и средним агентам мировой политики приходилось находить свое место в политической игре, в которой реальным весом обладали лишь несколько акторов, располагавших наднациональными ресурсами.

   Империи создали контекст, в котором предлагались, обсуждались и интерпретировались новые представления о суверенитете. Когда теоретики и практики политической мысли XVIII века выдвинули предположение о том, что государство должно управляться именем народа, возник вопрос: какой именно «народ» при этом имеется в виду. Насколько четкими должны быть границы между полноправными гражданами метрополии и подчиненным ей колониальным населением? Созданные с XVIII по XX век теории суверенитета, демократии и прав человека не давали однозначного ответа. Тем временем сформированные империями сети экономических и политических связей продолжали играть неоднозначную и деструктивную роль. Так, трансатлантический аболиционизм, связав интересы разнородных групп, стремился пересмотреть стратегии управления империями. В других ситуациях диаспорные группы создавали собственные связи, независимые от государственной власти. В некоторых случаях подобные группы совместными усилиями старались свергнуть существующую власть и создать на ее месте собственные империи.

   Наконец, остается решить вопрос о нашем собственном времени: перестала ли империя спустя тысячелетия восприниматься как нормальная форма политической организации, как основной элемент политической жизни в мире? Является ли единственной альтернативой империи национальное государство, которому свойственно провоцировать кровавые освободительные войны во имя создания гомогенного политического сообщества? Внимательное изучение истории империй поможет нам представить иные траектории, связанные с незавершенными продуктами имперского опыта. Они приводят нас к новым формам суверенитета, вмещающим в себя многочисленные и разнородные принадлежности людей в обществе, и распространяют понятие политической принадлежности за пределы нации.



<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 3096
Другие книги
             
Редакция рекомендует
               
 
топ

Пропаганда до 1918 года

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

От Первой до Второй мировой

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

Вторая мировая

short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

После Второй Мировой

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

Современность

short_news_img
short_news_img
short_news_img
 
X