• Виктор Леонтович
 

История либерализма в России (1762-1914)


Глава 12. Государственный переворот 3 июня 1907 года. Третья и четвертая думы.
 


Роспуск Второй Думы и изменение избирательного закона. — Значение государственного переворота 3 июня 1907 года. —Историческая роль октябристов. — Укрепление конституционного строя во время Третьей и Четвертой Дум.

Вторая Дума была распущена 3 июня 1907 года. Как предлог для этого мероприятия правительство использовало то обстоятельство, что Дума слишком долго колебалась, прежде чем отобрать неприкосновенность у социал-демократических депутатов, обвиняемых в участии в заговоре. Сам по себе повод мало интересен, ибо несомненно второстепенен вопрос, был ли на самом деле такой заговор или нет, верили ли министры в его существование или нет. Подлинная причина роспуска Думы не имела ведь ничего общего с этим предлогом. Этой причиной была невозможность как для правительства, так и для народного представительства, найти путь сотрудничества, в частности при проведении в жизнь аграрной программы1. Накануне роспуска Думы четыре представителя кадетской партии были тайно приняты Столыпиным; на вопрос Струве, почему правительство решило распустить Думу как раз тогда, когда она собирается переходить к конкретной работе, Столыпин ответил, что по одному вопросу они никак не могут согласиться, а именно по аграрному вопросу, что и делает конфликт в любом случае неизбежным2. Таким образом, Столыпин, на которого Булгаков возлагал все надежды и о котором Маклаков говорил, что он — тот человек, с которым можно достичь соглашения3, взял на себя серьезную ответственность не только роспуска Думы (еще раз), но и изменения избирательного закона4, то есть нарушения Конституции — ответственность государственного переворота.

В императорском Манифесте, которым объявлялся этот переворот5, отчетливо указывалось, что меняется только избирательный закон, в то время как все другие права, дарованные подданным Манифестом 17 октября и Основными Законами, остаются незыблемыми и неизменными. Это было торжество Столыпина. Намерение реакционных кругов, пользуясь случаем роспуска Думы, ликвидировать сам - 6 конституционный строи не осуществилось6.

Изменение избирательного закона в смысле сужения круга имеющих право голоса, представляло собой возврат к идее Конституции, основанной главным образом на земстве, иными словами, к господствующей идее шестидесятых и восьмидесятых годов, которая оставалась и позже широко распространенной. Избирательный закон от 11 декабря 1905 г. был попыткой как бы перепрыгнуть этот, так сказать, земский этап конституционного строя в России и построить конституцию на более широких и демократических основах. Теперь приходилось убедиться, что эта попытка не удалась. Надо сказать, что даже если такая оценка и была вполне правильной, все же возврат к первоначальной концепции был связан с осложнениями, как вообще всякое движение обратно в прошлое. Демократические тенденции сильно укрепились по сравнению с 60-ми и даже 80-ми годами, и теперь было небезопасно игнорировать их, даже если положение вынуждало к этому и нельзя было никак иначе поступить7. Во всяком случае, было естественно и правильно, что именно традиционная концепция народного представительства одержала верх после того, как пришлось прибегнуть к изменению избирательного закона от 11 декабря 1905 г., предоставлявшего решающее влияние на результаты выборов как крестьянству8, так и интеллигенции, и приведшего к тому составу Думы, который делал невозможным осуществление конституционного строя, созданного на Основных Законах.

В России господствовало убеждение, что только земство может быть той исторической почвой, на которой возможно построить будущий российский конституционный строй. При этом, однако, не просто стремились к тому, чтобы народное представительство стало своего рода увенчанием институтов самоуправления и чтобы выборы в обе палаты представляли собой дальнейшее развитие выборов в земские собрания. Земская среда представлялась единственным общественным слоем, который в состоянии поддерживать конституционный строй, просто потому, что одна только эта среда достаточно созрела для того, чтобы понимать значение и смысл заданий государственной власти.

Столыпин старался при помощи изменения избирательного закона прочно основать конституционный строй на земской среде. Но в отличие от 60-х и 80-х годов, он совершенно не предполагал использовать земские органы самоуправления как основу для народного представительства9; то, к чему он стремился, это просто — обеспечить представителям земства ведущую роль в Думе, иными словами, превратить как раз земство в общественную опору народного представительства. Столыпин хорошо знал, что в земской среде в провинции по-прежнему налицо готовность сотрудничать с правительством, что земство поддержит правительство при решении двух основных задач, которые тогда стояли перед государственной властью, а именно: проведение либеральной программы и борьба с революцией; и что таким образом земство обеспечит укрепление нового конституционного строя. Столыпин знал это гораздо лучше, чем Витте, ибо сам он происходил именно из земской среды, а не из рядов бюрократии, а в бытность свою губернатором он имел дело с представителями земства гораздо больше, чем с представителями петербургских чиновничьих кругов. Вообще можно правильно понять Столыпина и его политическую фигуру, только отдавая себе отчет в том, что, будучи губернатором, он никоим образом не был представителем бюрократии в провинции, а наоборот, став министром, он стал представителем провинции в Петербурге. Сам он это прекрасно понимал, и это подчеркивает также его коллега Коковцов, характерный представитель петербургских бюрократических кругов. Когда царь предложил Столыпину пост председателя совета министров, Столыпин попробовал отклонить это предложение, объясняя, что у него недостаточно опыта и что ему, в частности, не хватает знания Петербурга и его тайных течений и влияний10. В другом месте Коковцов рассказывает, что сначала совет министров просто не принимал всерьез некоторые высказывания Столыпина, потому что в них часто проявлялся некоторый провинциальный дух и недостаточное знание навыков и обычаев петербургской бюрократической среды11.

На самом деле, уже во время последнего земского съезда в ноябре 1905 г. многие земские собрания отмежевались от радикальных позиций съезда. Так например, городской голова Киева в телеграмме сообщил съезду, что киевская городская дума не уполномочила своих членов, присутствовавших на съезде, принимать в нем участие и что вообще она нисколько не согласна с деятельностью съезда12. Такое противоречие между тенденциями земских съездов и настроением земских собраний в губерниях, выраженное телеграммой киевского городского головы, проявлялось и в других случаях. Так например, тульское земство обратилось к царю с выражением благодарности за Манифест 17 октября и отправила делегацию к Витте, для того чтобы обещать ему поддержку земства. Происходило это приблизительно в то же время, когда князь Львов, представлявший тульское земство на ноябрьском съезде, вместе с другими членами делегации, посланной съездом к Витте, поставил правительству ультиматум и потребовал созыва учредительного собрания13.

По мере того как все более частыми становились революционные эксцессы, в земской среде все яснее проявлялся вполне естественный сдвиг симпатии слева направо, тем более что многие события ясно показывали, что революция грозит не только отдельным лицам, но и самим органам земского самоуправления. Ведь были случаи, когда забастовочные комитеты, основанные рабочими, требовали от городских дум или от земских учреждений, чтобы те сложили все свои функции и немедленно передали их этим забастовочным комитетам, а главным образом, чтобы они передали им все имеющиеся у них в распоряжении денежные средства14.

Такая эволюция настроений земской среды проявилась при земских выборах в 1906 и 1907 гг. Многие депутаты земских собраний и члены земских учреждений не были переизбраны, а на их место избраны были консервативные элементы15. После этих выборов совершенно ясно вырисовалась пропасть между настроением земства и настроением радикальной оппозиционной общественности, которая имела полный перевес в обеих первых Государственных Думах. Стало ясно, что в земской среде на самом деле преобладают элементы, готовые к сотрудничеству с правительством и желающие его поддержать.

Опасность для Столыпина крылась теперь в вопросе, не уйдет ли земство слишком далеко направо. Дело в том, что во многих земствах главную роль приобрели просто и открыто реакционные элементы, возлагавшие ответственность за революцию на конституционные тенденции и просто отвергавшие конституционный строй как таковой. Однако либеральные традиции слишком глубоко укоренились в земстве, чтобы исчезнуть от одного болезненного впечатления революционных потрясений. Поэтому в большинстве земств все же получили преобладающую роль октябристы или беспартийные, симпатии которых были на стороне либерализма, а не на стороне реакции. Из этого можно было сделать еще то заключение, что после изменения избирательного закона в 3-ей Думе несомненно обеспечено октябристское большинство. На самом деле так и оказалось и это было, бесспорно, успехом Столыпина. Если бы из выборов по новому избирательному закону возникла реакционная Дума, что случилось бы с его либеральной программой? Он мог провести в жизнь свою программу только при помощи октябристов. К тому же Столыпин в 3-й Думе совершенно четко показал, что он собирается опираться на октябристов, а не на правые партии16.

Что же касается октябристов, то еще раньше, уже до созыва 2-й Думы, стало совершенно ясно, что они со своей стороны готовы поддерживать правительство Столыпина. Тогда уже лидер октябристов Гучков решительно приветствовал программу Столыпина. Содержание столыпинской декларации во 2-й Думе было налицо в сокращенной форме уже в августе 1906 г., то есть сразу после роспуска 1-ой Думы, в правительственном сообщении17.

Вскоре после опубликования этого правительственного сообщения Гучков, совершенно справедливо называвший его декларацией, объяснил корреспонденту газеты «Новое Время», что он согласен с содержанием этого сообщения18. Гучков сказал: «Я с особенным удовольствием должен признать, что в своей декларации министерство не отступило от тех основ, какие оно защищало, когда вело переговоры с общественными деятелями»19. «... Из нее я вижу, что правительство совсем не намерено пользоваться результатами победы... Правительство могло бы праздновать победу, забыв о реформах, могло бы даже подумать, что можно управлять и дальше совсем без Думы. Но правительство не впадает в эту ошибку и обещает подготовить реформы до Государственной Думы и потом работать совместно с Думой. Правда, в осуществлении реформ декларация сулит слишком осторожные и медленные шаги. Указания правительства на решительные меры в борьбе с революцией дают надежду, что люди мирного труда встретят в правительстве твердую власть, имеющую охранять нашу молодую политическую свободу». И наконец Гучков совершенно определенно заявил, что введение военно-полевых законов представляет собой жестокую необходимость и что по этому вопросу октябристы так же не будут делать правительству никаких затруднений20. Согласие октябристов с правительственной декларацией не удивительно, поскольку либеральные реформы, объявленные в этой декларации, полностью соответствовали их программе. Нельзя, однако, забывать, что часто отказывались поддерживать правительство и те, кто по сути дела одобряли содержание декларации, но осуждали методы правительства в борьбе с революцией. Поэтому было особенно важно, что Гучков одобрил и эти методы борьбы, ибо могло быть и совсем иначе. Ведь только благодаря этому у правительства Столыпина появилась возможность сотрудничать с Думой, в которой было верное октябристское большинство, и опираться на Думу не только при проведении в жизнь либеральных реформ, а и при борьбе с революцией. Оставалось, однако, под вопросом, не изменится ли позиция октябристов в связи с государственным переворотом 3 июня. Я уже упоминал, что октябристы готовы были принять в основных законах и в избирательном законе даже то, с чем они не были согласны принципиально, с точки зрения общеполитической, просто для того, чтобы обеспечить и продвинуть проведение в жизнь либеральной правительственной программы, а тем самым и укрепление конституционного строя. В программе октябристов был пункт о необходимости всеобщего избирательного права. Таким образом, уже закон 11 декабря 1905 г., который не удовлетворял полностью этому требованию, принят был октябристами не без колебаний. Теперь, после существенного изменения избирательного закона в антидемократическом смысле, после государственного переворота 3 июня 1907 г., предстояло выяснить, согласятся ли октябристы на дальнейшее отклонение от своих программных требований для того, чтобы не покидать избранного пути сотрудничества с правительством, и прежде всего — согласятся ли они закрыть глаза на незаконность процедуры этого изменения.

Уверенности в этом не было. Нельзя забывать, что впоследствии из-за конституционного конфликта со Столыпиным Гучков демонстративно отказался от своей должности председателя Думы. Но в 1907 г. октябристы согласились продолжать сотрудничать с правительством. По всей вероятности, такое решение было облегчено опытом выборов в 1-ю и 2-ю Думы. И действительно, в своих воспоминаниях Шидловский пишет: «Непременным условием тайны выборов является поголовная грамотность населения, так как если не все выборщики могут сами заполнять свой избирательный бюллетень, то ни о какой тайне не может быть и речи; следовательно, при существующей в России степени распространения грамотности... приходится выбирать либо всеобщее, либо тайное голосование, но совместить эти два признака в России абсолютно невозможно»21. Но прошлый опыт все-таки не был самым важным моментом. Решающим был тот факт, что октябристы, а в первую очередь Гучков, понимали, что только подлинное сотрудничество Думы с правительством может обеспечить в России конституционный строй и помешать возврату к самодержавию в старой или в обновленной форме, а в то же время — что только изменение избирательного закона может гарантировать такое сотрудничество. В общем, октябристы понимали, что государственный переворот 3 июня 1907 г. представляет собой попытку спасти либеральный курс России22. Такое толкование государственного переворота 3 июня как мероприятия государственной власти в интересах либерального преобразования России противоречит господствующему мнению и может казаться парадоксальным утверждением. Однако это единственно правильное толкование. Ведь теперь мы точно знаем, что Столыпин и его сотрудники надеялись путем изменения избирательного закона обеспечить продолжение конституционного строя. Я уже упоминал об этом. В дополнение могу привести здесь лишь следующее важное место из воспоминаний Коковцова, где он еще раз совершенно ясно высказывает эту мысль: «... Новый избирательный закон издан именно для того, чтобы спасти народное представительство, которое было искажено совершенно не соответствующим стране, слишком широким избирательным правом по декабрьскому закону 1905 года»23.

Дело тогда было не в том, насколько демократично избирательное право и выборы в Думу. С точки зрения либерализма, тогда было важнее всего сохранить конституционный строй и провести в жизнь либеральную правительственную программу, которая одна и была в состоянии дать конституционному строю конкретное содержание и подлинную жизнеспособность. Но, как уже было сказано, все это было осуществимо только при сотрудничестве Думы с правительством. Поскольку изменение избирательного закона делало такое сотрудничество возможным, надо сказать, что государственный переворот 3 июня 1907 г. предотвратил прекращение преобразования России в конституционное правовое государство. А это и означает, что в конечном итоге этот переворот служил интересам либерализма, а никак не интересам реакции24. Бесспорно, надо считать большой заслугой октябристов перед российским конституционным строем то, что они поняли суть положения и действительно безоговорочно сотрудничали с правительством при проведении объявленной Столыпиным либеральной программы в 3-й Думе, где они располагали большинством голосов. Этим они внесли нечто совершенно новое в политическую историю России. Маклаков пишет: «Настроение общества определялось нашей историей; оно было расплатой за успехи и заслуги нашей исторической власти. Со времени Петра власть была много выше общества и народа и вела их к их же благу насилием. Успехи власти, за которые ей должна была быть благодарна Россия, народу были непонятны и чужды. И в отношении его к исторической власти существовали долго только две крайности: раболепное послушание или тайное сопротивление. Понятие согласия и сотрудничества с властью было обществу незнакомо. История вырабатывала два крайних типа общественных деятелей — «прислужников» и «бунтовщиков». Независимых, самостоятельных, но лояльных по отношению к власти людей жизнь не воспитывала»25.

Может быть, однако, это утверждение Маклакова слишком категорично. Независимые, и тем не менее лояльные, люди были в России во все времена, особенно в рядах высокой аристократии. Правда, они представляли собой все-таки исключение. Но в рамках земского самоуправления как раз этот тип человека становился все более привычным и встречался все более часто. А теперь конституционный строй открыл новые возможности для развития такого рода человека. Для того чтобы такая возможность осуществилась, необходимо было, чтобы сотрудничество между бюрократией и представителями общественности оставалось не только эпизодом. Тот факт, что до этого дошло — заслуга октябристов, но, конечно, и Столыпина. После того как, по выражению Маклакова, государственная власть и общественность долгое время больше всего походили на непримиримых врагов, которые схватились на краю обрыва26, теперь в лице Столыпина, с одной стороны, и Гучкова, с другой, они протянули друг другу руку и старались работать совместно.

* * *

Во время 3-й и 4-й Дум конституционный строй в России укреплялся27. Маклаков пишет: «Те, кто пережил это время, видели, как конституция стала воспитывать и власть и самое общество. Можно только дивиться успеху, если вспомнить, что конституция просуществовала нормально всего восемь лет (войну нельзя относить к нормальному времени). За этот восьмилетний период Россия стала экономически подниматься28, общество политически образовываться. Появились бюрократы новой формации, понявшие пользу сотрудничества с Государственной Думой, и наши политики научились делать общее дело с правительством. ... Совместное участие власти и общества в управлении государством оказалось для тех и для других незаменимою школою, а для России началом ее возрождения»29. Картину, нарисованную Маклаковым, полностью подтверждает Коковцов в своих воспоминаниях. Коковцов пишет: «20 ноября 1907 г. открылась Государственная Дума третьего созыва... С этого дня в течении длинных шести лет вся моя работа по должности министра финансов, а потом с сентября 1911 г. ив должности председателя Совета министров, протекала неразрывно в связи с Государственною Думой сначала 3- го, а потом и 4-го созывов, и можно сказать, что мой четырнадцатичасовой труд в сутки столько же протекал на трибуне Думы, сколько и в кабинете министра финансов на Мойке»30. Дальше Коковцов пишет: «Много труда и нервного напряжения отдал я за это время, немало тяжелых минут привелось мне пережить, но немало также и нравственного удовлетворения получил я от моей работы в Думе...» С еще большим удовольствием Коковцов вспоминает работу в комиссиях: эта работа была не менее утомительной, чем выступления на пленарных заседаниях, но она была более продуктивной. В финансовой комиссии Думы, пишет Коковцов, «не было ни длинных речей, ни публики, работа носила чисто деловой характер». Даже разногласия и споры с оппозицией, то есть в первую очередь с кадетами, в большинстве случаев, по словам Коковцова, не носили слишком острого характера, хотя кадетская оппозиция, по его мнению, сразу после открытия 3-й Думы заняла бескомпромиссную позицию, от которой и не отклонилась никогда до самого начала войны в 1914 г.; и никогда не соглашалась даже в самой небольшой мере пойти навстречу правительству31. Можно назвать и членов Думы, которые провели большую и серьезную работу по законопроектам, представленным правительством, как например, докладчик аграрной комиссии Шидловский или Маклаков.

Я считаю, что нет никакого сомнения в том, что Манифест 17 октября и Основные Законы 23 апреля 1906 г. действительно создали новый строй. По моему мнению, это неопровержимо доказано тем фактом, что в рамках этого строя возник новый человеческий тип. Это — социологическое подтверждение того, что российская конституция была настоящей конституцией, а ни в коем случае не лже-конституцией. Кроме того, за утверждением, будто это была лже-конституция, скрываются политические намерения настолько ясные, что их просто нельзя не заметить. И именно потому, что они так ясны, это утверждение теряет всякое серьезное значение. Ведь реакционные элементы настаивали на том, что Основные Законы не представляют собой Конституции, потому что они этим доводом пытались доказать, что Основные Законы никоим образом не ограничивают власти царя. Что же касается радикалов, то они со своей стороны утверждали, что без всеобщего избирательного права, без парламентского режима и без полной демократизации, под которой они подразумевали устранение верхней палаты, вообще не может быть настоящей конституции, а стояли они на этой точке зрения потому, что хотели превратить парламентское большинство (иными словами, когда речь идет о 1 -й и 2-й Думах, это просто значит — самих себя) в единственного представителя всей государственной власти вообще. По мнению радикалов, конституция, кроме того, не была настоящей конституцией потому, что она была пожалована царем и сам царь ей не присягал. Впрочем, этот последний аргумент, как и можно было ожидать, играл еще большую роль для правых политических сил в их сопротивлении конституции. Они доказывали, что царь несомненно имеет право взять обратно свои обещания, иными словами, новые Основные Законы, Которые он, по их мнению, может просто отменить, потому что он не связан формальной присягой.

В моем юридическом анализе Основных Законов я попытался доказать, что на самом деле они представляли собой именно подлинную конституцию. Поэтому я сейчас не считаю нужным к этому возвращаться. Здесь достаточно будет напомнить, что один из самых видных юристов, Таганцев, в особом совещании по разработке Думских уставов от 11 до 16 февраля 1906 г. указывал на то, что в основных законах есть все элементы подлинной конституции. «...Никогда конституция не заключалась в присяге. Отличительные признаки ее — участие в законодательстве трех факторов, и у нас они налицо» (три фактора: нижняя палата, верхняя палата и монарх)32

Одним из представителей Освободительного Движения, который, в отличие от большинства своих единомышленников, признавал, что в России в 1905 году основан был настоящий конституционный строй, был Струве. Во время 3-й Думы, однако, он придерживался мнения, что конституционный строй в России не будет развиваться, а наоборот, приближается к концу. Он развил эту мысль в статье, озаглавленной «Столыпин и Гучков»33. В основе его понимания лежало вообще совершенно правильное наблюдение, что Столыпин не старается ускорить опубликование законов, которые будут гарантировать свободу и неприкосновенность личности, и что все его внимание сосредоточено на его аграрной программе. Этот факт подчеркивает также Маклаков34. Маклаков указывает, что Столыпин действительно представил Думе законопроекты, которые могли успокоить и удовлетворить образованное меньшинство населения, но на самом деле он никоим образом не был готов ради этих законопроектов вступать в борьбу с представителями правых сил. Но надо сказать, что это не было со стороны Столыпина ни оппортунизмом, ни капитуляцией перед влиятельными антилиберальными кругами (Струве как раз придерживался последнего мнения), это было просто логическим последствием его миропонимания и его основных концепций.

Дело в том, что Столыпин был глубоко убежден, что Россия может стать свободным правовым государством лишь тогда, когда крестьянство, то есть основная масса населения, поймет ценность свободы и права. А этого можно было ожидать только после того, как аграрное законодательство начнет давать плоды, то есть только тогда, когда крестьяне получат элементарные права, такие, как право частной собственности на землю, и элементарную свободу, как возможность самим свободно располагать своим имуществом и своей работой. Столыпину казалось беспредметной демонстрацией объявлять и провозглашать право на свободу, пока нет предпосылок, которые одни только и могут обеспечить использование этого права. Предпосылки надо было создать. Без этих предпосылок, которые только и могли быть созданы успешным проведением в жизнь аграрной реформы, право на свободу и вообще Конституция, по выражению Столыпина, которое приводит Маклаков, оставались лишь «румянцем на трупе»35.

Нелегко объяснить, почему даже Струве не понимал, что политика Столыпина ни в коем случае не является последствием капитуляции, а наоборот, она возникает вполне логически из его основных взглядов и концепций. Струве вполне правильно понимал как сущность абсолютизма, так и проблему его преодоления. Чрезвычайно интересны следующие его высказывания, сделанные еще в 1903 г.: «Юридический канон самодержавия обычно усматривают в первом томе "Свода законов", но там одне только бескровные абстракции самодержавия, недурно скомбинированные конституционалистом Сперанским; реальное право самодержавия изображено в т. XIV — в "Уставе о предупреждении и пресечении преступлений" и во многих других вовсе не "основных" законоположениях. И пока это реальное право самодержавия будет живо, пока оно не будет бесповоротно упразднено, до тех пор все намечаемые земскими людьми реформы — как бы они ни были умеренны — останутся "бессмысленными мечтаниями"»36.

Именно Струве, на основании вышеприведенных наблюдений, должен был понимать, что то, что он вполне справедливо назвал реальным правом самодержавия, может быть преодолено и превзойдено, лишь когда крестьяне, после осуществления столыпинской аграрной программы, станут подлинными юридическими лицами в рамках гражданского строя, то есть когда они получат подлинное право на собственность и на предъявление финансовых и правовых исков — в общем, когда они будут равноправно участвовать в свободном юридическом устройстве государства. Ведь ясно, что чувство и сознание личной независимости может развиться в массе населения только при условии, что крестьяне станут действительно независимыми юридическими лицами, и что таким образом станет невозможным дальнейшее существование «реального права» самодержавия, а в то же время будет обеспечено продолжение конституции и полноценное существование права на свободу.

Я неоднократно подчеркивал, что считаю неправильным называть Конституцию 23 апреля 1906 г. лже-конституцией. Но если бы даже можно было так ее определить, то уж во всяком случае не потому, что в России не было парламентского строя или не было всеобщего голосования, и не потому, что царь не присягал Конституции, а только потому, что конституционный строй в России не был основан на развитом гражданском строе, который вообще всегда является необходимой основой для всякой либеральной конституции. (А настоящая конституция ведь по сути своей не может быть не либеральной). На самом деле, как я уже говорил в конце второй части этой книги, как раз неразвитость гражданского строя, гражданской свободы и повела к исчезновению политической свободы, к крушению конституционного строя в России.




1 Маклаков. Вторая Государственная Дума, стр. 246 и 254.
2 Там же, стр. 246.
3 Там же, стр. 231; см. также стр. 250 и 225 и далее.
4 По поводу изменения избирательного закона от 11 декабря 1905 года и подготовки избирательного закона от 3 июня 1907 года, см. Крыжановский. Воспоминания, стр. 90, 107 и далее. Крыжановский подготовил проект избирательного закона от 3 июня 1907, как впрочем, и закона от 11 декабря 1905.
5 Текст этого манифеста напечатан в юридическом еженедельнике «Право»:№ 23 от 10 июня 1907.
6 Маклаков. Вторая Государственная Дума, стр. 225.
7 Широко распространено убеждение, что от этих бед и опасностей можно было Россию охранить, если бы в восьмидесятых годах не отвергли план использования земства для постепенного и осторожного развития конституционных форм.
8 Не следует считать, что предпочтение, оказанное крестьянству избирательным законом от 11 декабря 1905 года, выражало подлинные демократические тенденции. Наоборот, как раз сторонники самодержавия очень на нем настаивали, поскольку они продолжали видеть в крестьянстве представителей консервативного склада ума.
9 Однако ряд постановлений в законе 3 июня 1907 года находится в прямой связи с земским избирательным порядком, хотя и был отвергнут параллельный законопроект, представленный Крыжановским, который гораздо дальше шел по этому пути. Принятый же законопроект в значительной степени исходил именно из тех позиций, на которых был основан избирательный закон 11 декабря 1905 года. Крыжановский. Воспоминания, стр. 108 и 111.
10 Коковцов, ук, соч., стр. 213.
11 Коковцов, ук. соч., стр. 231. То же самое говорит в своих «Воспоминаниях» и Гурко (стр. 462 и далее). Можно полагать, что Столыпину удалось установить в известной мере сотрудничество с октябристами в Третьей Думе прежде всего потому, что большинство октябристов были, как и он, людьми из провинции.
12 Маклаков, ук. соч., стр. 467.
13 Маклаков, ук. соч., стр. 455.
14 Маклаков, ук. соч., стр. 399.
15 Шипов, ук. соч., стр. 519.
16 Маклаков. Вторая Государственная Дума, стр. 31.
17 Текст этого правительственного сообщения опубликован в еженедельнике «Право»:№ 34 за 1906 год, ст. 2697 и далее.
18 Этот разговор с корреспондентом опубликован был 27 августа 1906 года.
19 Гучков имеет здесь в виду переговоры Столыпина с представителями общественности о создании коалиционного правительства. Об этих переговорах и шла речь выше.
20 По Шипову, там же, стр. 493.
21 Шидловский. Воспоминания. Берлин, 1923, стр. 100.
22 Часто высказывается убеждение, что октябристы приняли новый избирательный закон по эгоистическим соображениям, поскольку знали, что им он окажется выгодным. Отчасти это может быть и правда, но в общем это слишком примитивное и несправедливое по отношению к октябристам объяснение.
23 Коковцов, ук. соч., том I, стр. 277.
24 Такая концепция ясна во всех рассуждениях Маклакова о государственном перевороте 3 июня 1907 года, которые содержатся в его книге о Второй Государственной Думе. Гораздо решительнее он подчеркивает положительное значение этого события в предисловии к воспоминаниям, позднее опубликованным в Нью-Йорке. Однако Маклаков правильно понял и отрицательные последствия государственного переворота. (Вторая Государственная Дума, стр. 254).
25 Маклаков, ук. соч., стр. 603.
26 Маклаков, ук. соч., стр. 246.
27 Представители самых разных направлений одинаково считают, что конституционный строй начал укореняться в России именно во время Третьей и Четвертой Дум. См.: Кизеветтер, стр. 466; Милюков. Воспоминания, том II, стр. 16; Маклаков, ук. соч., стр. 28; Гурко, ук. соч., стр.511.
28 Представление об экономическом развитии России в то время дают воспоминания Коковцова, том II, часть VI, глава V.
29 Маклаков, ук. соч., стр. 601; см. также у Милюкова, том И, стр. 18.
30 Коковцов, ук. соч., том I, стр. 287.
31 Коковцов, ук. соч., том I, стр. 290 и далее.
32 «Былое», 1917, № 5-6, стр. 308. Интересно, что такой выдающийся ученый, как Макс Вебер, разделял мнение, будто Конституция. 1906 года была лже-конституцией. Я объясняю это влиянием, которое оказывали на него его русские друзья-кадеты.
33 Струве. Патриотика. Пб, 1911.
34 Маклаков. Вторая Государственная Дума, стр. 29.
35 Маклаков. Вторая Государственная Дума, стр. 30.
36 Струве. Второе предисловие к записке Витте «Самодержавие и земство». Штуттгарт, 1903,стр. 70.

<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 10530
Другие книги
             
Редакция рекомендует
               
 
топ

Пропаганда до 1918 года

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

От Первой до Второй мировой

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

Вторая мировая

short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

После Второй Мировой

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

Современность

short_news_img
short_news_img
short_news_img
 
X