• Виктор Леонтович
 

История либерализма в России (1762-1914)


Глава 1. Освобождение крестьян
 


Разработка законов об освобождении крестьян. — Психологическое действие освобождения крестьян. —Всеобщая духовная атмосфера 60-х годов. — Мнение Каткова и Чичерина.

Эпоха Александра II справедливо называется эпохой великих реформ. Александр II с самого начала считал освобождение крестьян первой и самой срочной задачей. Возможно, это объясняется тем, что, как он сам рассказывал, его отец Николай I на смертном одре взял с него обещание найти решение этой проблемы.

Итак, Александр с самого начала своего царствования пытался убедить дворян в необходимости освобождения крестьян. Когда он вернулся из Парижа в 1856 году после заключения Парижского мира, которым закончилась Крымская война, он обратился к предводителям дворянства Московской губернии и объяснил, что они должны думать об освобождении крепостных крестьян. Он сказал: «Лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собою начнет отменяться снизу»1.

Вскоре после этой московской речи Александр поручил заместителю министра внутренних дел Левшину представить докладную записку с описанием исторического развития крепостного права и с перечислением всех мероприятий к его ограничению. 3 января 1857 года создан был комитет для крестьянских дел, почти точно год спустя — 8 января 1858 года — создан был новый комитет, который на самом деле и провел всю предварительную работу по освобождению крестьян. Этот комитет 18 февраля того же года получил официальное наименование Главного комитета по устройству быта крестьян. В течение того же года всюду в губерниях были основаны особые комитеты. Состав этих комитетов был повсюду одинаков. Они состояли из губернского предводителя дворянства, из одного представителя дворянства каждого округа и из двух дворян, назначенных для этой цели губернатором. Кроме того, в состав каждого комитета входил секретарь, занимавшийся всей деловой частью. Этим комитетам сначала было поручено разрабатывать проекты закона об освобождении, впоследствии они должны были заняться проведением реформы в жизнь. 21 апреля 1858 года комитеты получили от Главного комитета утвержденную им программу работы. В этой программе указывалось на то, что новый закон должен носить название «Закон об улучшении быта помещичьих крестьян». Таким образом, избегалось слово «освобождение». Проблемы, которых должен был касаться новый законопроект, содержались в десяти главах2. На самом деле комитеты успешно выполнили заданную им работу и через полтора года их можно было закрыть. Последний из этих комитетов был распущен 4 сентября 1859 года. Для проведения же в жизнь самой реформы были созданы другие органы3.

Проекты, поступавшие из отдельных губерний, отличались друг от друга, потому что они были основаны на различных принципах. Поэтому решено было созвать комиссию, для того чтобы согласовать между собой отличающиеся друг от друга проекты. Комиссия состояла из членов Главного комитета и из пяти лиц, среди коих был генерал Ростовцев, которого принято считать душой освобождения крестьян. Кроме того, созданы были две редакционные комиссии, во главе которых тоже встал Ростовцев. Он смог привлечь к работе в комиссиях людей, которым он лично доверял, и благодаря этому ему удалось собрать таких людей, как Николай Милютин, Юрий Самарин и князь Черкасский. Одна из этих комиссий состояла из административного и юридического отдела, другая же была экономической комиссией4.

Юридический отдел должен был заниматься установлением личных и имущественных прав крестьян, а также определением права на собственность дворян. Административный отдел должен был разрабатывать проблемы, связанные с организацией крестьянских общин, а также должен был выяснить и определить отношения между крестьянами, помещиками и провинциальными органами самоуправления. Экономическая комиссия должна была решать проблемы экономического характера, особенно вопрос выкупа крестьянами земли, которая давалась им в собственность.

Впоследствии была основана еще и третья комиссия, которая получила название «финансовой» комиссии. Ей надлежало заниматься вопросом о том, какие мероприятия необходимы для облегчения крестьянам выкупа земли.

Ростовцев умер незадолго до окончания этих работ и на его место назначен был министр юстиции Панин. Последний не являлся особенным сторонником реформы, скорее он был одним из тех, кто смотрел на нее весьма скептически. Но Панин был чрезвычайно щепетилен, строго относился к своим обязанностям и всегда до конца и очень точно исполнял все указания императора. Поэтому он во всяком случае не тормозил освобождение крестьян.

В сентябре 1860 года предварительные работы всех комиссий были закончены и можно было приступать к разработке окончательного текста манифеста об освобождении крестьян и связанных с этим законов. Для выполнения этой задачи Главный комитет призвал особого специалиста— Попова5. 10 октября были закрыты редакционные комиссии. В тот же день Главный комитет начал заниматься проверкой результатов этой работы.

Александр II лучше чем многие иные видел опасность положения. Он прекрасно понимал, что постоянная напряженность, ожидание и надежды в конце концов станут невыносимы. Поэтому он старался продвигать реформу об освобождении так быстро, как только возможно. В связи с этим он заменил старого и больного председателя Главного комитета Орлова великим князем Константином, который всегда энергично поддерживал государя во всех его планах о проведении реформ. Под председательством великого князя Константина заседания Главного комитета происходили почти ежедневно. Уже 14 января 1861 года подписаны были протоколы Главного комитета. Оригинал был представлен Государственному Совету, где законопроекты были рассмотрены еще раз. И здесь работа шла очень быстро. Проверка законопроектов проведена была в течение очень короткого времени, с 28 января по 16 февраля. 19 февраля 1861 года Александр подписал манифест об освобождении крестьян.

Незадолго до этого он представил текст манифеста для окончательной редакции московскому митрополиту Филарету. Последний предложил чрезвычайно многозначащее изменение. В проекте упоминалось о дне великой радости для русского народа, и именно это место митрополит вычеркнул. Он сказал царю, что в манифесте не должно быть никаких высказываний, не соответствующих чувствам русского народа и могущих его обидеть. Наверное, он думал о том, что реформа представляет собой решение, требующее больших жертв от помещиков, а при этом не удовлетворяющее полностью желания крестьян. Со свойственной ему проницательностью и дальновидностью митрополит немедленно отметил условность и фальшь этой фразы и высказался за то, чтобы ее вычеркнуть из манифеста. Митрополит считал невозможным, чтобы в императорском манифесте стояли слова, которые русский народ мог воспринять как неправдивые. Бесспорно, это очень важное различие по сравнению с современными тоталитарными режимами, которые требуют, чтобы народ всегда принимал за правду любые утверждения и пропаганду правительства, причем не имеет никакого значения, правда ли эти утверждения или полная ложь.

Интересно, что из разных источников исходили замечания о разочаровании, которое вызвало у многих освобождение крестьян. Левый радикальный поэт Некрасов писал:

Порвалась цепь великая,
Порвалась, — расскочилася:
Одним концом по барину,
Другим по мужику!..

И на самом деле, ни ожидание предстоящего освобождения крестьян, ни провозглашение его, ни издание манифеста об освобождении не принесли с собой ни успокоения, ни оптимистических настроений и надежд на будущее. Напротив, повсюду увеличилась напряженность. Напряженность эта была не столько связана с какими- либо конкретными требованиями или с проведением в жизнь отдельных мероприятий, которые всегда и неизбежно вызывают трения. Здесь надо подчеркнуть, что разочарование имело гораздо более глубокие корни, чем нарушение или неудовлетворение каких-либо интересов. Напряженность была вызвана в первую очередь всеобщим настроением, всеобщей духовной атмосферой, которая являлась прямым следствием распространения революционного образа мышления. В своей «Истории русской революции» Кулчицкий пишет: «Настроение в России между 1857 и 1870 годами во многом напоминает то, что происходило во Франции перед революцией, хотя там были и некоторые специфические особенности. Посмотрим внимательно на создавшееся положение: самые выдающиеся отличительные черты этого духовного развития России — реализм, рационализм и утилитаризм, возведение в абсолютный идеал жизни и свободы... Реализм проявлялся в том, что выбрасывались за борт все метафизические философии...», и далее Кулчицкий продолжает: «Идеалистическая философия, высшим выражением которой была система Гегеля, понемногу теряла под собой почву. Монистический материализм Фейербаха вступал на ее место, а вскоре и он был вытеснен вульгарным материализмом Фогта и Молешотта и различными направлениями позитивизма... Это реалистическое движение было тесно связано с очень ярко выраженным рационализмом... Сторонники такого рационализма не боялись развивать свое мышление до самых крайних и радикальных последствий... Они нисколько не стеснялись и не боялись преувеличений, и единственным их желанием было направить как внешне, так и внутренне всю жизнь полностью по принципам утилитаризма, причем утилитаризма, понимаемого в самом широком смысле этого слова. Тогдашнее поколение было обуреваемо неограниченной верой в прогресс и в человеческое счастье; ведь они сами выросли и вышли из тумана реакции и незнания, приняли участие в прекрасном триумфальном шествии науки и в разрушении вековых институтов, таких, как например крепостное право. Тогда люди были полностью убеждены, что Россия — это белый лист, на котором легко можно записать все то, что диктует наука и социология»6.

Это чрезвычайно меткая характеристика направлений, которые в то время преобладали в кругах интеллигенции. Благодаря ей мы видим, что эти круги твердо верили в начало новой эпохи, пришедшей с концом царствования Николая I, считали, что реакция побеждена, что освобождение крестьян является первым шагом на пути к бесконечному прогрессу.

Если мы представим себе эту атмосферу и этот склад мышления, нам будет ясно, почему освобождение крестьян было встречено разочарованием. С освобождением были связаны ожидания, которые не были и вообще никогда не могли быть удовлетворены. При таком понимании действительности свобода, которая состоит только в признании определенных конкретных прав со стороны государства, а следовательно, со стороны сограждан (тех прав, которые основаны на существующих законах и твердо гарантированы судами), — такая свобода никак не соответствует и не может удовлетворить существующих ожиданий. Согласно такому пониманию и восприятию действительности освобождение крестьян должно было принести с собой свободу совершенно иного рода или, по крайней мере, оно должно было явиться первым шагом на пути, который может привести к этой иной свободе. Свобода эта не должна иметь ничего общего с определенным и тем самым неизбежно ограниченным правом, она должна, согласно безграничным ожиданиям, представлять собой всеобщее и принципиальное устранение всех препятствий на пути к осуществлению бесконечных возможностей. Эта свобода должна была стать как бы подготовкой к пресловутому прыжку из царства необходимости в царство свободы.

В ожидании такой свободы было нечто мистическое, во всяком случае, некий политический мистицизм. Мы тем более имеем право говорить о политическом мистицизме, что вера в свободу и прогресс, в свободное и рациональное устройство мира соединялась с верой в ценности, которые дремлют в народе в том смысле, как понимали это славянофилы. Достаточно освободить эти ценности из клетки несвободного социального порядка для того, чтобы они проявились в самом пышном цвете.

Этим объясняется и то обстоятельство, что мышление этих кругов в известном смысле было совершенно не политическим. Казалось абсолютно неважным, кто собственно откроет новую эпоху свободы и прогресса и кто поведет Россию по пути реформ и освобождения. Пусть это будет самодержец, пусть это будет народная революция, все было одинаково приемлемо. В этом смысле характерно было отношение Герцена. Пока он ожидал, что Александр проведет освобождение крестьян так, как он сам этого желал, он считал скорее благоприятным то обстоятельство, что в России абсолютная монархия. Палата, состоящая из представителей аристократии, могла, по его мнению, пытаться урезать и изменить планы реформы царя в соответствии с интересами высших классов: значит, хорошо, что у самодержца не связаны руки таким представительством в то время, когда он приступает к своим реформам. Герцен действительно возлагал все свои надежды на Александра II, и это ясно прежде всего из того факта, что он на страницах своего выходившего в Лондоне журнала «Колокол» (с 1857 года) часто прямо обращался к царю, наверно, будучи в уверенности, что Александр примет во внимание его мысли и его советы. Интересно также отметить, что сначала планы реформы Александра приветствовались даже таким крайним представителем радикализма и социализма, как Чернышевский. В журнале «Современник» мы читаем: «Благословение, обещанное миротворцам и милостивым, увенчает и Александра II счастьем так, как еще не был увенчан ни один монарх в Европе, ибо большое счастье самому начать и провести в жизнь освобождение своих подданных»7.

Но поскольку такое доверие к монарху не основывалось ни на каких прочных политических принципах и вообще не имело ничего общего с какими-либо политическими соображениями, а носило чисто эмоциональный характер, оно и исчезло так же быстро, как появилось. Сущность политического радикализма ясно проявилась. Список требований начал расти, к еще неудовлетворенным требованиям начали присоединяться те, которые вообще нельзя было удовлетворить, во всяком случае, при тогдашних условиях это было совершенно невозможно. Путь мирных реформ, исходящих от правительства, начали отвергать. Начали требовать революционной акции как единственного действенного средства.

То особое опьянение, которое легко связывается с идеей революции и революционной борьбой, охватило сознание интеллектуальных кругов. Русская интеллигенция, лишенная какого бы то ни было политического опыта, не сумела устоять против искушения, присущего представлению о том, что желаемой цели можно достигнуть насильственным разрушением существующего, которое видится препятствием к ее осуществлению. И тут мы ясно видим, какие трагические последствия имеет склонность абсолютизма (а в данном случае особенно это характерно для самодержавия Николая I) видеть в подданных лишь предмет попечительства. Опекаемые вдруг почувствовали непреодолимую потребность действовать самим, и оказалось — они к этому не были подготовлены. А в то же время своим революционным подходом интеллигенция закрыла себе путь к участию в подготовке и проведении в жизнь реформ, то есть сама себя исключила из практической работы, которая только и могла послужить для нее же школой политического мышления и политической деятельности.

Особенно пагубным оказалось то, что представители радикализма и революционеры все время ссылались на науку и на научный прогресс и при этом подчеркивали, что они одни имеют право говорить от имени науки. Таким образом, они предоставляли реакционным силам как раз те доводы, которых эти силы искали. Ведь если наука и особенно философия являются основой для того, чтобы разрушать весь существующий правопорядок, то тогда даже слишком мало сказать, что польза философии не доказана, а вред ее вполне вероятен. Если дело обстоит так, то справедливо считать, что вред философии вполне очевиден, а польза от нее в высшей степени сомнительна. Для славянофилов все это было подтверждением их убеждения в том, что западная мудрость — это просто духовный яд.

Было поистине неблагодарной задачей защищать науку и ее свободу, с одной стороны, от революционеров, объявивших на нее монополию, а с другой — от подозрений реакционных кругов. Задача эта выпала на долю либеральных западников, консервативных либералов, таких как Чичерин и Катков, которые были убеждены, что революционное учение ничего общего не имеет с настоящей наукой и что напротив, распространение этих революционных учений является последствием подавления научного мышления и научной свободы. В своей газете «Московские ведомости» Катков писал (1866, № 205): «Все эти лжеучения, все эти дурные направления родились и приобрели силу посреди общества, не знавшего ни науки, свободной, уважаемой и сильной, ни публичности в делах, касающихся самых дорогих для него интересов, — посреди общества, находившегося под цензурой и полицейским надзором во всех сферах своей жизни. Все зги лжеучения и дурные направления, на которые слышатся теперь жалобы, суть плод мысли подавленной, неразвитой, рабской во всех своих инстинктах, одичавшей в своих темных трущобах». По мнению Чичерина, распространение разрушительных революционных идей вызвано подавлением духовной свободы при Николае I. Чичерин пишет: «...эта бессмысленная пропаганда, клонившаяся к разрушению всего существующего общественного строя, учинялась в то время, как правительство освобождало двадцать миллионов крестьян от двухвекового рабства. Сверху на Россию сыпались неоценимые блага, занималась заря новой жизни, а внизу копошились уже расплодившиеся во тьме прошедшего царствования гады, готовые загубить великое историческое дело, заразить в самом корне едва пробивающиеся из земли свежие силы»8.

В высшей степени интересное объяснение внезапного широкого радикализма и революционных течений в России в первые годы царствования Александра II дает брат Чичерина, Василий: «Люди, которые заходят Бог знает куда со своими требованиями... болтают оттого, что не знают, что делать и с относительной свободой, которой они пользуются. Это либералы, которые напрашиваются на железный гнет, люди, потерянные с тех пор, что их не держат на помочах... Россия просто просит палки, и не только низшие классы, но и высшие слои общества»9. Бесспорно, слова эти на первый взгляд кажутся парадоксальными; и все же очень вероятно, что они отражают самую суть проблемы, поскольку большинство революционных программ предлагало создание особого комитета для объединения и руководства революционными действиями, и этому комитету совершенно естественно должны были быть предоставлены диктаторские полномочия. По мнению революционного журнала «Великоросс», например, движение должно было быть организовано следующим образом: «Люди с сильным характером и ясным умом должны иметь полномочия и власть наказывать и должны взять в свои руки руководство... Никто не смеет предпринять никакого важного шага, не осведомив об этом комитет своего города»10.

Удивительно ли на самом деле, что образ мышления, выработавшийся при крепостном праве, продолжал существовать и продолжал и далее действовать и на всем отражаться? Наверное, не трудно было это заметить. Заслуга Чичерина состоит в том, что он понял и увидел, что для развития России в либеральном направлении главным препятствием и главной опасностью были не остававшиеся фактически условия крепостного права, а остатки того умственного склада, который возник благодаря ему. Этот умственный склад не воспринимал ни сути, ни границ подлинной свободы, он убивал всякую способность к самодисциплине. Будучи последствием рабства, он лежал в основе темного стремления к восстанию, а с другой стороны вызывал и склонность к слепому послушанию и подчинению. Этим и вызвано было то желание железной дисциплины, о котором пишет Василий Чичерин в письме к брату. Если царская власть и установленная ею дисциплина недостаточно железны, то их надо заменить более свежей и более жесткой властью комитета революционной диктатуры. Чичерин справедливо видел в этой будущей революционной власти еще большую опасность для свободы, чем та, которой могла быть абсолютная монархия. Он пишет: «Искренним либералам при виде этого коммунистического движения остается поддерживать абсолютизм...»11 Он говорит, что абсолютная монархия принадлежит прошлому. Со временем, когда созреют для этого предпосылки, абсолютная монархия неизбежно превратится в конституционную. Еще со времен Екатерины абсолютная монархия решилась признать гражданские права и гражданскую свободу и предоставить их все более широким кругам своих подданных. Такое развитие должно в какой-то момент привести и к введению народного представительства в России, то есть к признанию политических прав российских граждан. Напротив, цель революционных течений — это создание и укрепление социалистической системы, к сути которой принадлежит и устранение частной собственности, а тем самым и вообще гражданской свободы. Устранение гражданской свободы неизбежно сделает невозможным существование и политической свободы. Социалистическая система должна привести к диктатуре. Сама суть социалистической системы такова, что она неизбежно ведет к диктатуре. Несколько позднее, в 90-е годы, Чичерин в своем главном произведении «Курс государственной науки» писал следующее: «Нынешняя социал-демократия с ее широко распространенной организацией, с ее ненавистью к высшим классам, с ее стремлением к разрушению всего существующего общественного строя, неизбежно ведет к диктатуре. Нося в себе идеал, подавляющий всякую гражданскую свободу, она не менее грозит и свободе политической. Представительное правление может держаться только, пока эта партия слаба и не в состоянии сильно влиять на государственное управление. Но силы ее очевидно растут, а эго неизбежно должно привести к глубочайшим потрясениям. Если ей удастся где-либо получить минутный перевес, она может держаться лишь с помощью самого страшного террора. Со своей стороны, защита общества от грозящего ему разрушения потребует неограниченной диктатуры. Во всяком случае, при внутренней борьбе классов, одушевленных взаимною ненавистью, только независимая от общества власть может охранять общественный порядок и блюсти необходимое в государстве единство»12.




1 Очень несправедливо Александру ставят эти слова в упрек. В них хотят видеть доказательство того, что лично он не был сторонником освобождения крестьян, а решился на него только из страха народной революции. Но такое толкование его слов совершенно произвольно. Обращаясь к дворянству, он, естественно, должен был использовать доводы, которые на дворянство произвели бы наибольшее впечатление. Почему обязательно выводить из этого, что для него это было единственной причиной, по которой реформа необходима?
2 Градовский, ук. соч., стр. 258 прим. 206.
3 Градовский, ук. соч., стр. 259 прим. 207.
4 Называли ее также Экономическим отделом.
5 Чиновник Отдела Уложения Законов Собственной Канцелярии Его Императорского Величества.
6 Л. Кулчицкий. История русской революции, том 1, Гота, 1910, стр. 292.
7 По Кулчицкому, ук. соч., том I, стр. 285.
8 Чичерин. Московский Университет. Москва, 1929, стр. 22.
9 Цитата у Чичерина, ук. соч., стр. 21. В том же смысле высказывался и Цитович. Объяснения по поводу «Внутреннего Обзора» Вестника Европы, 12,1878, Одесса, 1879, стр. 12 и 8.
10 Кулчицкий, ук. соч., том I, стр. 328.
11 Чичерин, ук. соч., стр. 21.
12 Чичерин. Курс государственной науки, том II, Москва, 1896, стр. 38.

<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 6294
Другие книги
             
Редакция рекомендует
               
 
топ

Пропаганда до 1918 года

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

От Первой до Второй мировой

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

Вторая мировая

short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

После Второй Мировой

short_news_img
short_news_img
short_news_img
short_news_img
топ

Современность

short_news_img
short_news_img
short_news_img
 
X